гоголь о крепостном праве

Рабство и литература: как русские писатели относились к крепостному праву

Рассказываем о позиции Пушкина, Гоголя, Тургенева и других

Ровно 160 лет назад в России началась крестьянская реформа. Манифест об отмене крепостного права и Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости, были опубликованы 3 марта 1861 года (по старому стилю — 19 февраля). Однако споры об отмене русского рабства начались задолго до александровских реформ, и писатели, как часть просвещенной элиты, участвовали в них словом и делом. Но далеко не всегда на стороне либералов.

Мы решили выяснить, как классики-дворяне относились к возможному освобождению крестьян.

Александр Радищев

Автор «Путешествия из Петербурга в Москву» был помещиком-крепостником. Точнее, имения и крестьяне принадлежали его отцу, но Александр был старшим в семье сыном и первым наследником всего состояния. Однако, вернувшись в Россию после обучения в Лейпцигском университете, он устроился на государственную службу и отдал ей около 15 лет, из них десять, с 1780-го по 1790-й, служил в Петербургской таможне.

В 1780-х Александр Радищев начал работу над «Путешествием из Петербурга в Москву» — своим главным трудом, который был напечатан в личной типографии писателя в мае 1890 года. Пожалуй, до этого не существовало более едкого произведения, так прямо обличавшего крепостное право. Радищев не решился критиковать всю систему, но выводил персонажей, чьи поступки внушали отвращение к крепостничеству. Например, был некий «ассессор Г.»:

«Г. асессор, произошед из самого низкого состояния, зрел себя повелителем нескольких сотен себе подобных. Сие вскружило ему голову. Он себя почел высшего чина, крестьян почитал скотами, данными ему (едва не думал ли он, что власть его над ними от бога проистекает), да употребляет их в работу по произволению. Они у прежнего помещика были на оброке, он их посадил на пашню; отнял у них всю землю, скотину всю у них купил по цене, какую сам определил, заставил работать всю неделю на себя, а дабы они не умирали с голоду, то кормил их на господском дворе, и то по одному разу в день, а иным давал из милости месячину. Если который казался ему ленив, то сек розгами, плетьми, батожьем или кошками, смотря по мере лености; за действительные преступления, как то кражу не у него, но у посторонних, не говорил ни слова. Случилось, что мужики его для пропитания на дороге ограбили проезжего, другого потом убили. Он их в суд за то не отдал, но скрыл их у себя, объявя правительству, что они бежали; говоря, что ему прибыли не будет, если крестьянина его высекут кнутом и сошлют в работу за злодеяние. Если кто из крестьян что-нибудь украл у него, того он сек как за леность или за дерзкий или остроумный ответ, но сверх того надевал на ноги колодки, кандалы, а на шею рогатку».

После публикации Радищев был назван Екатериной II «бунтовщиком похуже Пугачева», обвинен в заговорах и измене, покушении на государево здоровье и еще много в чем. «Вины» его вполне хватало для смертной казни, но «милостивая императрица» заменила казнь десятилетней ссылкой в Сибирь.

На приказе о высылке Екатерина написала: «Едет оплакивать плачевную судьбу крестьянского состояния, хотя и то неоспоримо, что лучшей судьбы наших крестьян у хорошего помещика нет во всей вселенной».

Александр Пушкин

В 1819 году молодой Пушкин написал стихотворение «Деревня»:

«Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца.
Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,
Надежд и склонностей в душе питать не смея,
Здесь девы юные цветут
Для прихоти бесчувственной злодея».

Впоследствии взгляды поэта на крепостное право несколько трансформировались. Он был дворянином и искренне считал, что крестьяне даны ему Богом и законом. В «Путешествии из Москвы в Петербург», полемизируя с умершим на тот момент Радищевым, он писал:

«Повинности вообще не тягостны. Подушная платится миром; барщина определена законом; оброк не разорителен Злоупотреблений везде много В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища Судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения. Благосостояние крестьян тесно связано с благосостоянием помещиков. »

Серьезных преобразований в своих собственных имениях поэт вводить не стал. Впрочем, по свидетельству современников, он был добрым барином и давал деньги крепостным за их услуги.

Николай Гоголь

Автор «Мертвых душ» верил, что социальное неравенство предначертано Богом. И потому считал, что первым делом помещик, приехавший к себе в деревню, должен объяснить крестьянам «что такое ты и что такое они. Что помещик ты над ними не потому, чтобы тебе так хотелось повеле­вать и быть помещиком, но потому что ты уже есть помещик, что ты родился помещиком».

Обосновывая эту теорию, Гоголь ссылался на Библию, уверенный в том, что все равны только перед лицом создателя, а в светском обществе каждому предначертана своя роль:

«Ты родился помещиком взыщет с тебя Бог, если бы ты променял это званье на другое, потому что всяк должен служить Богу на своем месте, а не на чужом по­тому что нет власти, которая бы не была от Бога».

«Выбранные места из переписки с друзьями»

Консерватизм Гоголя проявлялся и в том, что он был сторонником судов, которые, впрочем, он призывал проводить, опираясь на христианское человеколюбие, и в том, что помещик в общении со своими холопами должен был действовать «по старому». Тут, по-видимому, знаменитый писатель имел в виду не «галантный» XVIII век, когда крепостное право стало настоящим рабством, а более ранние эпохи, когда жизнь барина тоже была тесно связана с землей и сезонными работами:

«Заведи, чтобы при начале всякого общего дела, как-то: посева, покосов и уборки хлеба, был пир на всю де­ревню и обедал бы ты сам вместе с ними, и вместе с ними вы­шел бы на работу, и в работе был бы передовым».

«Выбранные места из переписки с друзьями»

Иван Тургенев

Родившийся в 1818 году Иван Тургенев был младше Гоголя всего на девять лет, но разница в их мировоззрениях была такой, что кажется, будто это люди разных поколений. Ненависть к крепостному праву Тургенев почувствовал еще в юности, видимо, наглядевшись на жестокость собственной матери. Было в его жизни и уголовное дело, заведенное после того, как шестнадцатилетний юноша вступился за крепостную девушку Лушу. Ее без ведома молодого барина продали еще более немилосердной помещице. Тургенев вышел с ружьем на пристава, пришедшего забрать «покупку», а после вынудил мать заплатить отступные и расторгнуть сделку. Жалоба пристава пролежала в суде больше сорока лет, и в любой момент писателю могли о ней напомнить. Тургенев был оправдан только в 1861 году.

После истории с Лушей Иван Тургенев дал себе «аннибаловскую клятву»:

«Я не мог дышать одним воздухом, оставаться рядом с тем, что я возненавидел В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был — крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил всё, против чего я решился бороться до конца, с чем я поклялся никогда не примиряться. Это была моя аннибаловская клятва; и не я один дал ее себе тогда».

Писатель хорошо понимал, с какими социальными, экономическими и политическими трудностями столкнется Россия в переходный период от крепостничества к наемному труду. Судя по письмам конца 50-х годов XIX века, он уже принимал некоторые меры в своих поместьях, а для общего блага замыслил журнал «Хозяйственный указатель». Обосновывая его необходимость, автор «Записок охотника» отмечал:

«Не станем себя обманывать: невежество — вот наша беда и горе; малая образованность нашего дворянского сословия будет едва ли не главным препятствием приведению в исполнение предполагаемых мер».

Программа журнала и записка, обосновывающая его необходимость, были поданы Александру Головнину — секретарю Великого князя Константина Николаевича, считавшегося сторонником реформ. Но ответа так и не поступило.

Лев Толстой

Лев Толстой невежества дворян, кажется, не замечал. В «Заметке о фермерстве» он писал:

«Дворянин не может быть земледельцем, ибо будет наравне с низшими классом — вражда; демократия невозможна по неравенству образования. Дворянин будет же защитником крестьян, потому что его земля будет в руках их».

Впрочем, эту мысль можно трактовать и по-другому. Толстой искренне считал, что образование полезно для крестьян. И для благополучия всей страны они должны получить это право. Писатель хотел освободить своих крепостных еще в 1856 году. Но тогда сами крестьяне отказались, то ли испугавшись подвоха, то ли предчувствуя скорую отмену рабства и надеясь, что землю они получат бесплатно.

Их ожидания не сбылись. Манифест оказался лишь первым шагом в деле освобождения и ставил бывших крепостных в крайне невыгодные условия. От взгляда Толстого это не ускользнуло. В письме Герцену читаем:

«Как вам понравился манифест? Я его читал нынче по-русски и не понимаю, для кого он написан. Мужики ни слова не поймут, а мы ни слову не поверим. — Еще не нравится мне то, что тон манифеста есть великое благодеяние, делаемое народу, а сущность его даже ученому крепостнику ничего не представляет, кроме обещаний».

Несмотря на это, автор «Войны и мира» стал мировым посредником Крапивенского уезда Тульской губернии и своими решениями, вынесенными в пользу крестьян, настроил против себя многих помещиков.

Источник

«Вы сгорите, как свечка, и других сожжете!»
Гоголь — Белинскому: неотправленный ответ

Из школьного курса литературы все знают, какой уничижительной критике подверг В. Г. Белинский Гоголя за книгу «Выбранные места из переписки с друзьями». Но неотправленный ответ Гоголя почти не известен современному читателю. И не удивительно: это письмо впервые было опубликовано почти шестьдесят лет назад в полном собрании сочинений Гоголя и почти никогда не упоминалось ни в научной, ни в научно-популярной литературе. Мы решили восполнить этот пробел, опубликовав наиболее значимые выдержки из этого письма.

Своекорыстных же целей я и прежде не имел, когда меня еще несколько занимали соблазны мира, а тем более теперь, когда пора подумать о смерти. Никакого не было у меня своекорыстного умысла. Ничего не хотел я ею выпрашивать. Это и не в моей натуре. Есть прелесть в бедности. Вспомнили б вы по крайней мере, что у меня нет даже угла, и я стараюсь только о том, как бы еще облегчить мой небольшой походный чемодан, чтоб легче было расставаться с миром. Вам следовало поудержаться клеймить меня теми обидными подозрениями, какими я бы не имел духа запятнать последнего мерзавца. Это вам нужно бы вспомнить. Вы извиняете себя гневным расположением духа. Но как же в гневном расположении духа вы решаетесь говорить о таких важных предметах и не видите, что вас ослепляет гневный ум и отнимает спокойствие?

Вы говорите, кстати, будто я спел похвальную песнь нашему правительству. Я нигде не пел. Я сказал только, что правительство состоит из нас же. Мы выслуживаемся и составляем правительство. Если же правительство огромная шайка воров, или, вы думаете, этого не знает никто из русских? Рассмотрим пристально, отчего это? Не оттого ли эта сложность и чудовищное накопление прав, не оттого ли, что мы все кто в лес, кто по дрова? Один смотрит в Англию, другой в Пруссию, третий во Францию…

Вы говорите, что спасенье России в европейской цивилизации. Но какое это беспредельное и безграничное слово. Хоть бы вы определили, что такое нужно разуметь под именем европейской цивилизации, которое бессмысленно повторяют все. Тут и фаланстерьен, и красный, и всякий, и все друг друга готовы съесть, и все носят такие разрушающие, такие уничтожающие начала, что уже даже трепещет в Европе всякая мыслящая голова и спрашивает невольно, где наша цивилизация? И стала европейская цивилизация призрак, который точно никто покуда не видел, и ежели пытались ее хватать руками, она рассыпается. И прогресс, он тоже был, пока о нем не думали, когда же стали ловить его, он и рассыпался.

Отчего вам показалось, что я спел тоже песнь нашему гнусному, как вы выражаетесь, духовенству? Неужели слово мое, что проповедник восточной Церкви должен жизнью и делами проповедать? И отчего у вас такой дух ненависти? Я очень много знал дурных попов и могу вам рассказать множество смешных про них анекдотов, может быть больше, нежели вы. Но встречал зато и таких, которых святости жизни и подвигам я дивился, и видел, что они — созданье нашей восточной Церкви, а не западной. Итак, я вовсе не думал воздавать песнь духовенству, опозорившему нашу Церковь, но духовенству, возвысившему нашу Церковь.

Вы отделяете Церковь от Христа и христианства, ту самую Церковь, тех самых пастырей, которые мученической своей смертью запечатлели истину всякого слова Христова, которые тысячами гибли под ножами и мечами убийц, молясь о них, и наконец утомили самих палачей, так что победители упали к ногам побежденных, и весь мир исповедал это слово. И этих самых пастырей, этих мучеников-епископов, вынесших на плечах святыню Церкви, вы хотите отделить от Христа, называя их несправедливыми истолкователями Христа. Кто же, по-вашему, ближе и лучше может истолковать теперь Христа? Неужели нынешние коммунисты и социалисты, объясняющие, что Христос повелел отнимать имущества и грабить тех, которые нажили себе состояние?

Христос нигде никому не говорит, что нужно приобретать, а еще напротив и настоятельно нам велит уступать: снимающему с тебя одежду отдай последнюю рубашку, с просящим тебя пройти с тобой одно поприще, пройди два.

Нельзя, получа легкое журнальное образование, судить о таких предметах. Нужно для этого изучить историю Церкви. Нужно сызнова прочитать с размышленьем всю историю человечества в источниках, а не в нынешних легких брошюрках, написанных бог весть кем. Эти поверхностные энциклопедические сведения разбрасывают ум, а не сосредоточивают его.

Что мне сказать вам на резкое замечание, будто русский мужик не склонен к религии и что, говоря о Боге, он чешет у себя другой рукой пониже спины, замечание, которое вы с такою самоуверенностью произносите, как будто век обращались с русским мужиком? Что тут говорить, когда так красноречиво говорят тысячи церквей и монастырей, покрывающих русскую землю. Они строятся не дарами богатых, но бедными лептами неимущих, тем самым народом, о котором вы говорите, что он с неуваженьем отзывается о Боге, и который делится последней копейкой с бедным и Богом, терпит горькую нужду, о которой знает каждый из нас, чтобы иметь возможность принести усердное подаяние Богу. Нет, Виссарион Григорьевич, нельзя судить о русском народе тому, кто прожил век в Петербурге, в занятьях легкими журнальными статейками и романами тех французских романистов, которые так пристрастны, что не хотят видеть, как из Евангелия исходит истина, и не замечают того, как уродливо и пошло изображена у них жизнь.

Что для крестьян выгоднее: правление одного помещика, уже довольно образованного, который воспитался и в университете и который всё же, стало быть, уже многое должен чувствовать, или быть под управлением многих чиновников, менее образованных, корыстолюбивых и заботящихся о том только, чтобы нажиться? Да и много есть таких предметов, о которых следует каждому из нас подумать заблаговременно, прежде нежели с пылкостью невоздержного рыцаря и юноши толковать об освобождении, чтобы это освобожденье не было хуже рабства.

Еще меня изумила эта отважная самонадеянность, с которою вы говорите: «Я знаю общество наше и дух его», — и ручаетесь в этом. Как можно ручаться за этот ежеминутно меняющийся хамелеон? Какими данными вы можете удостоверить, что знаете общество? Где ваши средства к тому? Показали ли вы где-нибудь в сочиненьях своих, что вы глубокий ведатель души человека? Прошли ли вы опыт жизни? Живя почти без прикосновенья с людьми и светом, ведя мирную жизнь журнального сотрудника, во всегдашних занятиях фельетонными статьями, как вам иметь понятие об этом громадном страшилище, которое неожиданными явленьями ловит нас в ту ловушку, в которую попадают все молодые писатели, рассуждающие обо всем мире и человечестве, тогда как довольно забот нам и вокруг себя. Нужно прежде всего их исполнить, тогда общество само собою пойдет хорошо. А если пренебрежем обязанности относительно лиц близких и погонимся за обществом, то упустим и те и другие так же точно. Я встречал в последнее время много прекрасных людей, которые совершенно сбились. Одни думают, что преобразованьями и реформами, обращеньем на такой и на другой лад можно поправить мир; другие думают, что посредством какой-то особенной, довольно посредственной литературы, которую вы называете беллетристикой, можно подействовать на воспитание общества. Но благосостояние общества не приведут в лучшее состояние ни беспорядки, ни пылкие головы. Брожение внутри не исправить никаким конституциям. Общество образуется само собою, общество слагается из единиц. Надобно, чтобы каждая единица исполнила должность свою. Нужно вспомнить человеку, что он вовсе не материальная скотина, но высокий гражданин высокого небесного гражданства. Покуда он хоть сколько-нибудь не будет жить жизнью небесного гражданина, до тех пор не придет в порядок и земное гражданство.

Вы говорите, что Россия долго и напрасно молилась. Нет, Россия молилась не напрасно. Когда она молилась, то она спасалась. Она помолилась в 1612, и спаслась от поляков; она помолилась в 1812, и спаслась от французов. Или это вы называете молитвою, что одна из сотни молится, а все прочие кутят, сломя голову, с утра до вечера на всяких зрелищах, закладывая последнее свое имущество, чтобы насладиться всеми комфортами, которыми наделила нас эта бестолковая европейская цивилизация?

Печатается по изданию:
Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений
в 14 томах. Л.: Изд-во академии наук СССР, 1952. Том 13, «К № 200», с. 435–446.

Источник

Образы крестьян в поэме Н.В. Гоголя «Мертвые души»

В поэме «Мертвые души» Гоголь сумел изобразить Русь во всем ее величии, но в то же время со всеми ее пороками. Создавая произведение, писатель стремился постичь характер русского народа, с которым связывал надежды на лучшее будущее России. В поэме много действующих лиц – разнообразные типы российских помещиков, праздно живущих в своих дворянских усадьбах, губернские чиновники, взяточники и воры, сосредоточившие в своих руках государственную власть. Следуя за Чичиковым в его путешествии от одной помещичьей усадьбы к другой, читателю открываются безотрадные картины жизни крепостного крестьянства.

Помещики относятся к крестьянам, как к своим рабам, распоряжаются ими, как вещами. Дворовый мальчик Плюшкина, тринадцатилетний Прошка, вечно голодный, который только и слышит от барина: «глуп как бревно», «дурак», «вор», «рожа», «вот я тебя березовым веником для вкуса-то». «Пожалуй, я тебе дам девчонку, – говорит Коробочка Чичикову, – она у меня знает дорогу, только ты смотри! Не завези её, у меня уже одну завезли купцы». Владельцы крепостных душ видели в крестьянах только рабочий скот, подавляли его живую душу, лишали возможности развития. На протяжении многих веков крепостной зависимости в русском народе формировались такие черты, как пьянство, ничтожество и темнота. Об этом говорят образы бестолковых дяди Митяя и дяди Миняя, которые никак не могут развести лошадей, запутавшихся в постромках, образ дворовой девочки Пелагеи, которая не знает, где право, а где лево, разговор двух мужиков, рассуждающих о том, доедет ли колесо до Москвы или до Казани. Об этом же свидетельствует образ кучера Селифана, который спьяну произносит пространные речи, адресованные лошадям. Но автор не обвиняет крестьян, а мягко иронизирует и добродушно смеется над ними.

Гоголь не идеализирует крестьян, а заставляет читателя задуматься о силе народа и его темноте. Такие персонажи вызывают одновременно и смех, и грусть. Это слуги Чичикова, девочка Коробочки, мужики, встречающиеся по дороге, а также купленные Чичиковым «мертвые души», оживающие в его воображении. Смех автора вызывает «благородное побуждение к просвещению» слуги Чичикова Петрушки, которого привлекает не содержание книг, а сам процесс чтения. По словам Гоголя, ему было все равно, что читать: похождения влюбленного героя, букварь, молитвенник или химию.

Когда Чичиков размышляет над списком купленных им крестьян, перед нами раскрывается картина жизни и непосильного труда народа, его терпения и мужества. Переписывая приобретенные «мертвые души», Чичиков рисует в своем воображении их земную жизнь: «Батюшки мои, сколько вас здесь напичкано! что вы, сердечные мои, поделывали на своем веку?» Эти умершие или придавленные крепостническим гнетом крестьяне трудолюбивы и талантливы. Слава замечательного каретника Михеева жива в памяти людей и после его смерти. Даже Собакевич с невольным уважением говорит о том, что тот славный мастер «должен только на государя и работать». Кирпичник Милушкин «мог поставить печь в каком угодно доме», Максим Телятников шил прекрасные сапоги. Смекалка и оборотистость подчеркивается в образе Еремея Сорокоплехина, который «в Москве торговал, одного оброку приносил по пятисот рублей».

Гоголь видит могучую силу народа, придавленную, но не убитую крепостным правом. Она проявляется в его способности не пасть духом при любых обстоятельствах, в гуляньях с песнями и хороводами, в которых во всю ширь проявляется народная удаль, размах русской души. Она проявляется и в талантливости Михеева, Степана Пробки, Милушкина, в трудолюбии и энергии русского человека. «Русский человек способен ко всему и привыкает ко всякому климату. Пошли его хоть в Камчатку, да дай только теплые рукавицы, он похлопает руками, топор в руки, и пошел рубить себе новую избу», – говорят чиновники, обсуждая переселение крестьян Чичикова в Херсонскую губернию.

Изображая картины народной жизни, Гоголь дает читателям почувствовать, что подавляемый и унижаемый русский народ подавлен, но не сломлен. Протест крестьянства против угнетателей выражается и в бунте крестьян сельца Вшивая- спесь и сельца Боровки, которые снесли с лица земли земскую полицию в лице заседателя Дробяжкина, и в метком русском слове. Когда Чичиков расспрашивал встретившегося мужика о Плюшкине, тот наградил этого барина удивительно точным словом «заплатанной». «Выражается сильно российский народ!» – восклицает Гоголь, говоря о том, что нет слова в других языках, «которое было бы так замашисто, бойко, так вырывалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово».

Видя тяжелую, полную нищеты и лишений жизнь крестьян, Гоголь не мог не заметить нарастающего возмущения народа и понимал, что его терпение не безгранично. Писатель горячо верил в то, что жизнь народа должна измениться, считал, что трудолюбивый и талантливый народ заслуживает лучшей доли. Он надеялся на то, что будущее России не за помещиками и «рыцарями копейки», а за великим русским народом, хранящим в себе небывалые возможности, и именно поэтому высмеивал современную ему Россию «мертвых душ». Не случайно поэма заканчивается символическим образом птицы-тройки. В ней содержится итог многолетних размышлений Гоголя о судьбе России, о настоящем и будущем ее народа. Ведь именно народ противостоит миру чиновников, помещиков, дельцов, как живая душа – мертвой.

Краткое содержание поэмы «Мертвые души»: Том первый. Глава первая

Особенности поэмы «Мертвые души»

Источник

«Выбранные места из переписки с друзьями» Н.В. Гоголя: помещик и крестьянин

аспирант кафедры истории русской литературы и журналистики факультета журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова, г. Москва, Россия

Раздел: История журналистики

В статье анализируется вопрос взаимоотношений помещика и его крепостных на материале книги Н.В. Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847). Пространство повседневности «русского помещика», по Гоголю, наполнено наставлением мужиков и общей с ними работой, чтением духовной литературы, а также общением с сельским священником. Подобное поведение помещика объясняется в первую очередь патерналистской консервативной программой автора книги. Возможный источник гоголевской оптимальной программы отношений помещика и крепостных — повесть И.Г. Кулжинского «Уездный судья нашего уезда» («Маяк современного просвещения и образованности», 1842 г.), которая образует со статьями «Выбранныхмест. » многочисленные интертекстуальные связи.

И идея самоценности труда, и мысль о неравенстве людей опи­раются у Гоголя, как мы видим, на Библию. Закономерно, что тре­тьим изначальным условием общения помещика с крестьянами становится постоянное обращение барина к Библии: «И всё, что им ни скажешь, подкрепи тут же словами Святого Писания; пока­жи им пальцем и самые буквы, которыми это написано; заставь каждого перед тем перекреститься, ударить поклон и поцеловать самую книгу, в которой это написано» (VIII, 322). Гоголь уверен, что «в которую деревню заглянула только христианская жизнь, там мужики лопатами гребут серебро» (VIII, 324).

После указания на первоначальные необходимые условия при общении помещика и крестьянина Гоголь рассмотрел различные вопросы, которые должны занимать барина в деревне: вопрос об устройстве хозяйства, о телесных наказаниях, о крестьянской гра­мотности, а также о взаимоотношениях с сельским священником.

Так, главный совет об организации хозяйства, который дает Гоголь своему адресату, состоял в том, что необходимо «придержи­ваться всего старого». Автор не уточнил, что под этим подразуме­валось, к какому периоду можно отнести это «старое», но, по-видимому, речь шла о временах допетровской Руси, когда жизнь помещика (особенно сельского) мало чем отличалась от крестьян­ской, когда помещики иногда работали вместе с крепостными или ели с ними за общим столом. О важности личного примера и вспомнил здесь Гоголь: «Заведи, чтобы при начале всякого общего дела, как-то: посева, покосов и уборки хлеба, был пир на всю де­ревню и обедал бы ты сам вместе с ними, и вместе с ними вы­шел бы на работу, и в работе был бы передовым» (VIII, 324). Гоголь считал, что такое поведение полезно и здоровью помещика: «Возь­ми сам в руки топор или косу; это будет тебе в добро и полезней для твоего здоровья всяких Мариенбадов, медицинских муционов и вялых прогулок» (VIII, 325).

Весьма важен для Гоголя и тезис о запрете на телесные наказания: «Мужика не бей. Съездить его в рожу еще не большое искусство». Как мера поощрения или наказания крестьянина рассматривалось Гоголем слово: «Держи у себя в запасе все синонимы молодца для того, кого нужно подстрекнуть, и все синонимы бабы для того, кого нужно попрекнуть, чтобы слышала вся деревня, что лентяй и пьяница есть баба и дрянь» (VIII, 324). В черновиках ВМ было дано и другое «ругательное» слово — «назови немцем, если не хва­тит другого слова», к этому выражению Гоголь дал примечание и пояснил: «Немцем называет русской народ всякого, кто не умеет говорить по-русски, а не то, чтобы он разумел под этим какую-нибудь германскую нацию» (VIII, 695).

В вопросе о грамотности крестьян и заведении школ в деревне Гоголь занял неоднозначную позицию. С одной стороны, он утверж­дал, что «учить мужика грамоте затем, чтобы доставить ему возмож­ность читать пустые книжонки, которые издают для народа европей­ские человеколюбцы, есть действительно вздор». Однако публицист допускал, что среди крепостных может появиться тот, кто будет стремиться к просвещению: «Воспитай его как сына и на него одно­го употреби все, что употребил бы ты на всю школу» (VIII, 325). Между тем остается неясной дальнейшая судьба такого крестьяни­на: по-видимому, после получения образования крестьянин в свое сословие не вернется и о сути перестанет быть «крестьянином» — это еще раз подчеркивает гоголевскую консервативную идею жест­ких и непреодолимых сословных границ. Можно здесь также уви­деть и некоторое недоверие к народу, к его способности выбирать себе чтение самостоятельно, что также объясняется патерналист­ской идеологией автора ВМ.

Гоголь был уверен, что «деревенский священник может сказать гораздо больше истинно нужного для мужика» (VIII, 325), чем тот прочитает в светских книгах. Именно поэтому много внимания Гоголь уделил вопросу отношения помещика с сельским священ­ником, над которым помещик должен взять «шефство».

Во-первых, надо везде брать его с собой, что преследует сразу две цели: иерей увидит настоящие, правильные отношения барина и мужика («Тут он увидит ясно, что такое помещик, что такое му­жик, и каковы должны быть их отношенья между собою»). Кроме того, в такого рода ситуациях крестьяне оценят авторитет священ­ника: «А между тем и к нему будет больше уваженья со стороны мужиков, когда они увидят, что он идет с тобой об руку». Во- вторых, нужно материально обеспечить священника: «Сделай так, чтобы он не нуждался в дому своем, чтобы был обеспечен относи­тельно собственного своего хозяйства, и через то имел бы возмож­ность быть с тобой беспрестанно» (VIII, 326). Но даже этого недо­статочно. Гоголь настаивал, чтобы помещик учил (!) священника, как составлять проповедь и проводить исповедь.

Важнейшей «точкой соприкосновения» в отношениях помещика и крепостного должен, по Гоголю, являться суд: «Никак не прене­брегайте расправой и судом. Судите сами. Этим одним вы укрепите разорванную связь помещика с крестьянами. Суд — Божье дело, и я не знаю, что может быть этого выше» («Сельский суд») (VIII, 341). При этом Гоголь рассматривал суд с позиций христиа­нина, поэтому предлагал «судить всякого человека двойным су­дом»: на «человеческом» суде нужно оправдать правого и осудить виноватого, а на суде «Божеском» осудить обоих: «Выведите ясно первому, как он сам был тому виной, что другой его обидел, а вто­рому — как он вдвойне виноват и пред Богом и пред людьми; одного укорите, зачем не простил своему брату, как повелел Христос, а другого попрекните, зачем он обидел самого Христа в своем брате» (VIII, 342).

Помещик в повести Кулжинского признает социальное нера­венство людей и настаивает на отеческом обращении с крестьянами: «Помещик есть природный наставник, учитель, владыка, отец и благодетель своих крестьян» (№ 7, с. 177). Как и Гоголь, Кулжинский рассматривал помещика как отца и благодетеля своих крестьян: «Да смотрите на своих людей, как на христиан, ваших братьев, ва­ших детей, за которых ожидает вас страшная ответственность пред престолом Всевышнего» (№ 7, с. 176). Если помещик не будет муд­рым правителем своим крестьянам, не выполнит Божью волю, «горе ему, ежели он не сделает их нравственно лучшими, благочес­тивыми и трудолюбивыми, ежели не наставит их в благочестии и в исполнении всех обязанностей практической христианской жиз­ни» (№ 7, с. 177). Причем, акцентируя более меркантильный, чем у Гоголя, подход, Кулжинский уверен, что интересы помещика со­лидарны с интересами крестьян: «Жаль мне помещика, если он даже и того не понимает, что благочестивые и нравственные крестьяне могут более трудиться в его пользу и более доставлять ему даже ве­щественных выгод» (№ 7, с. 178).

Вместе с тем важное качество помещика для Кулжинского (как, впрочем, и для Гоголя) — отсутствие интереса к деньгам и желания нажиться на крепостных. Помещик, объясняя, почему у него в де­ревне такие хорошие избы, замечает: «Здоровое дерево идет на раз­ные поделки по хозяйству моих добрых мужичков, и вот прошлую зиму мы решились из толстых берез сколотить уже и две крестьян­ские избы» (№ 7, с. 174). Должен помогать помещик крестьянам и в быту: «К сотне крестьянских лошадей я прикупил еще своих пятьдесят; крестьянам начал отпускать даровой хлеб» (№ 6, с. 59).

Принципиальная позиция помещика у Кулжинского (и здесь они с Гоголем солидарны) — это идея важности личного примера со стороны барина: «Так берите косу да и в самом деле принимай­тесь за урок» (№ 7, с. 173). Причем, общаясь с крестьянами, поме­щик должен постоянно равняться на библейские заветы: «Стоит только в одном чем-либо ослушаться церковных правил, захочется ослушаться и в другом, и так далее» (№ 6, с. 54).

Судья в повести с сомнением относится к продолжению запад­ных заимствований в ведении хозяйства: «Кажется, мы дожили уже до той поры, что можем прилично и выгодно жить, не за­имствуя у иностранцев ни их мод, ни нравов, ни платья, ни напит­ков» (№ 6, с. 55).

С особенным вниманием относится помещик у Кулжинского к Слову и его воспитательной функции при общении барина и му­жика: «Обходитесь с ними (крестьянами. — Е.С.) любовно, не за­панибрата, — нет, от этого Боже упаси! но милостиво и кротко, с увещанием (так! — Е.С.)» (№ 7, с. 177—178).

Проблема крестьянской грамотности и заведения народных школ решена у Кулжинского точно в том же ключе, что и в «Рус­ском помещике» Гоголя: «Это дело еще не решенное, полезно ли наших мужичков учить грамоте Если вам угодно знать мое мнение, то думаю, что грамота для крестьян полезна потому толь­ко, что она учит Богу молиться. Пусть учатся читать церковные книги, а больше ничего не надобно». Напротив, «способный маль­чик после, когда понадобится, мигом поймет и гражданскую грамоту» (№ 6, с. 34).

Наконец, много внимания уделяет помещик в повести воспита­нию сельского священника: «Кроме собственного примера благо­честивой жизни помещика, сильно действующего на простодуш­ных поселян и невольно увлекающего их к подражанию, надобно еще деятельное наставление священника Пусть им (крестья­нам. — Е.С.) будет известно и очевидно то уважение и почтение, которым вы окружили служителя Божия» (№ 7, с. 177). Сходятся Гоголь и Кулжинский даже в такой детали, как материальное обе­спечение иерея. «Старайтесь обеспечить его (сельского священни­ка. — Е.С.) в содержании» (там же), — замечает Кулжинский, и его герой назначает сельскому священнику жалование в 400 рублей в год (№ 11, с. 25).

Как известно, многие черты идеального помещика Гоголь пере­нес в созданный во второй половине 1840-х гг. второй том «Мерт­вых душ» и даже прямо — помещика Константина Федоровича Костанжогло (Скудронжогло в ранней редакции). Общим местом в исследовательской литературе стало утверждение, что мировоз­зрение Костанжогло — это прямой пересказ идей статьи «Русской помещик» (Степанов, 1959: 564). Не случайно, думается, в тех главах второго тома, где появляется Костанжогло, сюжет (и так ослабленный в дошедших до нас фрагментах произведения) прак­тически уходит, поэма превращается в политико-экономический трактат. Итальянский славист Г. Карпи подсчитал, что экономиче­ская тема (отношения собственности, управление усадьбой, торго­вые операции и т.д.) в первых двух главах позднейшей редакции второго тома поэмы занимает значительное место — соответствен­но 5 и 6,74% текста, а в третьей главе, где появляется Костанжог­ло, она подскакивает до 39,23% и принимает совершенно несвой­ственный для художественного произведения масштаб, в четвертой главе даже поднимаясь до 45,37% (Карпи, 2009: 76).

Действительно, многое в образе Костанжогло напоминает нам «русского помещика» из одноименной статьи ВМ. Так, гоголев­ский помещик подчеркивает, что барин должен нести ответствен­ность за своих «детей» — крестьян: «Случился падеж, уж тут нечего глядеть на свое добро: тут всё свое продай да снабди мужика ско­тиной, чтобы он не оставался и одного дни без средств произво­дить работу» (VII, 81).

В хозяйстве гоголевский помещик придерживался всего старого и, не обдумав, не принимал нового — «расторопно, осмотритель­но, ничего не заводя нового, не узнавши насквозь всего старого, все высмотревши собственными глазами, всех мужиков узнавши, все излишества от себя оттолкнувши, отдавши себя только труду да хозяйству» (VII, 77). Он с сомнением относился к западным но­винкам («дури в чужи») и считал, что помещик — «этакое звание почтенное» — ни в коем случае не должен становиться на запад­ный манер «мануфактуристом, фабрикантом» (VII, 67).

Костанжогло пропагандировал любовь к труду: «Надобно иметь любовь к труду. Без этого ничего нельзя сделать. Надобно полю­бить хозяйство, да. И, поверьте, это вовсе не скучно» (VII, 72). При этом он ценил труд как таковой: «Бог предоставил себе дело творе­нья, как высшее всех наслажденье, и требует от человека также, чтобы он был подобным творцом благоденствия вокруг себя» (VII, 73) — и, как и Гоголь в ВМ, особенно уважал хлебопашество: «. хлебопашец у нас всех почтеннее Дай Бог, чтобы все были хлебопашцы» (VII, 69).

Для наглядности представим полученные данные в виде таблицы (знак «+» обозначает присутствие в тексте этой позиции, знак «—» — отсутствие).

Таким образом, пространство повседневности «русского поме­щика», по Гоголю, было наполнено духовным и хозяйственным наставлением мужиков и общей с ними работой, чтением духов­ной литературы, а также общением с сельским священником. Как справедливо отметил Д.И. Чижевский, «русская интеллигенция вообще с некоторым пренебрежением и даже презрением относи­лась к хозяйственным проблемам» (Чижевский, 2002: 217). Мо­жет быть, в этом еще одна причина, почему современники не при­няли книги Гоголя, ведь писатель предложил целую программу (пусть и утопичную) хозяйственно-экономических отношений идеального помещика и его крепостных. Концепция Гоголя никак не вписывалась в радикально-либеральный курс, который все ак­тивнее пропагандировала значительная часть русского общества.

1 В жанровом отношении ВМ от утопии принципиально отличаются, на что указали Е.И. Анненкова (Анненкова, 2007: и Ю.В. Манн (Манн, 2009: 27), однако в концептуальном смысле программа ВМ, бесспорно, утопична.

2 Примечательно, что Гоголь вообще не рассматривал в ВМ проблему свобод­ных и государственных крестьян, используя слова «крепостной» и «крестьянин» как синонимы.

3 См.: Белинский В.Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 10. М., 1956. С. 60—78.

5 Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений: В 14 т. [М.; Л.], 1937—1952. Т. 8. С. 322. В дальнейшем произведения и письма Гоголя цитируются по этому изданию в тек­сте с указанием римской цифры — тома, арабской — страницы.

6 См., напр., в книге основоположника консервативной идеологии Э. Бёрка: «Во всех обществах, состоящих из разных классов граждан, необходимо, чтобы был выделен определенный класс, которому принадлежало бы господство» (Бёрк Э. Размышления о французской революции // Политические институты и обновление общества. М., 1983. С. 197).

7 Как указывает В.И. Семевский в авторитетном труде «Крестьянской вопрос в России во второй половине XVIII и первой половине XIX века» (1905 г.), уже в 1844 г. Николай I объявил: «Главная цель моя — изменить крепостное у нас со­стояние» (Цит. по: Семевский, 2013: 97). Вместе с тем Семевский отмечает, что во второй половине 1840-х гг. в литературе и журналистике существовал неглас­ный запрет на изображение «худой жизни» крепостных (Там же: 103), однако «охотно пропускались такие произведения, как “Переписка с друзьями” Гоголя, где автор придает власти помещика особенно возвышенное значение» (Там же: 105—106). Едва ли с этим можно согласиться, ведь ВМ подверглись жесточайшей цензуре: было запрещено 5 писем из 32, а в оставшихся (в том числе в статье «Русской помещик») были сделаны значительные купюры. По-видимому, речь идет об общем запрете на упоминание о существовании «крещеной собственности».

8 Как отмечено комментаторами (Виноградов, Воропаев, 2010: 547), эта мысль перекликается с мнением Ф.М. Достоевского, который, отвечая либераль­ному публицисту А.Д. Градовскому, подвергнувшему критике речь Достоевского на Пушкинском празднике 8 июня 1880 г., писал: «. если б только Коробочка ста­ла и могла стать настоящей, совершенной уже христианкой, то крепостного права в ее поместье уже не существовало бы вовсе, так что и хлопотать бы не о чем было, несмотря на то что все крепостные акты и купчие оставались бы у ней по- прежнему в сундуке. Надо же понимать хоть сколько-нибудь христианство! И какое дело тогда Коробочке, совершенной уже христианке, крепостные или не­крепостные ее крестьяне? Она им “мать”, настоящая уже мать, и “мать” тотчас же бы упразднила прежнюю “барыню”. Это само собою бы случилось. Прежняя ба­рыня и прежний раб исчезли бы, как туман от солнца, и явились бы совсем новые люди, совсем в новых между собою отношениях, прежде неслыханных. кре­стьяне Коробочки сами бы тогда не пошли от нее, по той простой причине, что всяк ищет, где ему лучше. В учреждениях, что ли, ваших было бы ему лучше, чем у любящей их, родной уже матери помещицы? В христианстве, в настоящем христианстве, есть и будут господа и слуги, но раба невозможно и помыслить» (Достоевский Ф.М. Дневник писателя на 1880 год. Глава третья // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972-1990. Т. 26. С. 162-163).

9 Последняя фраза — реминисценция из Послания св. апостола Павла к рим­лянам: «. ибо нет власти не от Бога» (гл. 13, ст. 1).

10 Гоголь Н.В. Соч. 10-е изд. Т. 6. М.;СПб„ 1896. С. 452-453.

11 Словарь Академии Российской. СПб., 1789. Т. 1. Стлб. 63.

12 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М., 2003. Т. 1. С. 32.

13 Указание на Златоуста Гоголь объяснял так: «. говорю потому Златоуста, что Златоуст, имея дело с народом-невежею, принявшим только наружное христиан­ство, но в сердцах остававшимися грубыми язычниками, старался быть особенно доступным к понятиям человека простого и грубого (курсив наш. — Е.С.) и говорит таким живым языком о предметах нужных и даже очень высоких, что целиком можно обратить места из проповедей его к нашему мужику, и он поймет» (VIII, 326—327). В этих словах вновь видно недоверие автора ВМ к мужику.

14 Анализируя такое противоречие (светская власть довлеет над духовной, но при этом сама уходит от мира), В.М. Маркович приходит к верной, с нашей точки зрения, мысли о существовании в ВМ мотивных диалектических связей, которые действуют «независимо от временных или причинно-следственных связей сюже­та» (Феномен Гоголя, 2011: 374).

15 В статье «Русской помещик» указано, что помещик Б.Н. Б. М, советы кото­рому дает Гоголь в этом письме, владел 800 душами крестьян (VIII, 328). Адресат письма не установлен, предположение комментаторов (Н.Ф. Бельчиков и Б.В. Томашевский) Академического собрания сочинений Гоголя, что письмо адресовано племяннику А.П. Толстого В.В. Апраксину (VIII, 796), представляется недоказуе­мым. Напротив, мы склонны согласиться с В.В. Гиппиусом, что это письмо, «не­сомненно, обращено к воображаемому адресату» (Гиппиус, 1966: 182), поэтому количество крестьян (800) — это цифра придуманная.

16 Кулжинский И.Г. Уездный судья нашего уезда // Маяк современного просве­щения и образованности. 1842. Т. 4. Кн. 7. С. 176. В дальнейшем повесть Кулжин­ского цитируется по этому изданию в тексте в скобках с указанием книги (номера) журнала и страницы.

17 См.: Супрстюк O.K. Н.В. Гоголь и его окружение в Нежинской гимназии: Биобиблиографический словарь. Киев, 2009. С. 213.

18 ОР РНБ. Ф. 179. № 57. Л. 1. Примечательно, что в 1853 г. Кулжинский под­готовил книгу «Сочинения И.Г. Кулжинского», по тематике и жанрово-стилистическим особенностям близкую ВМ (РО ИРЛИ. Ф. 737. № 4776, 23439 (копия постановлен™ цензурного комитета о запрещении книги «Сочинения И.Г. Кул­жинского», 1853).

19 Белинский В.Г. Указ. соч. С. 213. См. об этом подробнее в статье С.А. Кибальнпка «Криптопародии Гоголя и Достоевского на “письмо Белинского к Гоголю”» (Феномен Гоголя, 2011: 532—542).

20 И.Г. [И.Д. Галанин] О всенародном рас­пространении грамотности в России на религиозно-нравственном основании. М., 1845 //Журнал Министерства народного просвещения. 1846. Т. ХГ1Х. С. 47.

21 Берте Н. Завещание моим крестьянам, или нравственное им наставление. М., 1838 // Журнал Министерства народного просвещения. 1839. Т. XXII. С. 7.

22 И.Г. [И.Д. Галанин]. Указ. соч. С. 47.

24 См.: Берте Н. Указ. соч. С. 3.

26 Правда, в речи Костанжогло можно найти скрытую апелляцию к Священно­му Писанию. В сохранившихся главах второго тома Костанжогло говорит: «Пусть же, если входит разврат в мир, так не через мои руки. Пусть я буду перед Богом прав. » [VII, 69]. Здесь слышится отзвук слов Спасителя: «Горе миру от соблазнов: ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн при­ходит» (Мф. 18, 7). Пользуюсь случаем поблагодарить профессора В.А. Воропаева за данное замечание.

27 Даль В.И. Указ. соч. Т. 2. С. 319.

28 Смирнова А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 66. В контексте подобной оценки Костанжогло И.А. Виноградов и В.А. Воропаев указывают, что во втором томе Гоголь намеревался бороться с характерами «сильнейшими» (неотправленное письмо Белинскому 1847 г.), стремясь, по его словам из письма В.И. Белому от 16 мая 1849 г., «показать, как и лучшие люди могут вредить не хуже худших, если не легло в основанье их характеров главное» (Виноградов, Воропаев, 2010: 644).

Анненкова Е.И. Концепция государственности в публицистике Н.В. Го­голя // Вестн. Бирской гос. социально-педагогической академии. Фило­логия. Бирск, 2007. Вып. 12.

Виноградов И.А., Воропаев В.А. Комментарии // Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений и писем: В 17 т. Киев, 2010. Т. 5.

Гиппиус В.В. Творческий путь Гоголя // Гиппиус В.В. От Пушкина до Блока М.;Л., 1966.

Карпи Г. Гоголь — экономист. Второй том «Мертвых душ» // Вопросы литературы. 2009. № 3.

Манн Ю.В. Гоголь. Завершение пути: 1845—1852. М., 2009.

Последняя книга Гоголя: Сб. статей и материалов / сост. И.Р. Монахо­ва, И.П. Золотусский. М., 2010.

Семевский В.И. Крестьянской вопрос в России во второй половине XVIII и первой половине XIX века. М., 2013.

Степанов H.Л. Н.В. Гоголь: Творческий путь. М., 1959.

Феномен Гоголя: Мат-лы Юбилейной междунар. науч. конф., посвя­щенной 200-летию со дня рождения Н.В. Гоголя. СПб., 2011.

Флоровский Г.В. Пути русского богословия. Париж, 1983.

Хоцянов К. Речь о Н.В. Гоголе по случаю столетия со дня его рождения (произнесенная 20 марта в Псковском Кадетском корпусе). Псков, 1910.

Чижевский Д. Неизвестный Гоголь // Трудный путь. Зарубежная Рос­сия и Гоголь: Из наследия русской эмиграции. М., 2002.

Источник