Печорин
Печорин – главный герой романа М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». Один из самых известных персонажей русской классики, чье имя стало нарицательным. В статье приведена информация о персонаже из произведения, цитатная характеристика.
Полное имя
Григорий Александрович Печорин.
Его звали… Григорием Александровичем Печориным. Славный был малый
Возраст
На момент первой встречи с Максимом Максимычем около 25.
Раз, осенью, пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер, молодой человек лет двадцати пяти
Отношение к другим персонажам
Печорин почти ко всем окружающим относился пренебрежительно. Исключение составляют только доктор Вернер, которого Печорин считал равным себе, и женские персонажи, которые вызывали в нем какие-нибудь чувства.
Внешность Печорина
Молодой человек лет двадцати пяти. Яркая особенность — никогда не смеющиеся глаза.
Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев. Его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками, – верный признак некоторой скрытности характера. Когда он опустился на скамью, то прямой стан его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки; положение всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость: он сидел, как сидит бальзакова тридцатилетняя кокетка. С первого взгляда на лицо его я бы не дал ему более двадцати трех лет, хотя после я готов был дать ему тридцать. В его улыбке было что-то детское. Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб, на котором, только по долгом наблюдении, можно было заметить следы морщин. Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные – признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у белой лошади. У него был немного вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен сказать еще несколько слов.
Во-первых, они не смеялись, когда он смеялся! Это признак – или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском. То был блеск стали, ослепительный, но холодный; взгляд его – непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б не был столь равнодушно спокоен. Вообще он был очень недурен и имел одну из тех оригинальных физиономий, которые особенно нравятся женщинам светским.
Социальный статус
Офицер, сосланный на Кавказ за какую-то нехорошую историю, возможно дуэль.
Раз, осенью, пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер
Я им объяснил, что я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобности
Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру
я сказал ваше имя… Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума…
При этом Печорин обеспеченный аристократ из Петербурга.
крепкое сложение … не побежденное ни развратом столичной жизни
да притом у меня есть лакеи и деньги!
они на меня посмотрели с нежным любопытством: петербургский покрой сюртука ввел их в заблуждение
Я ей заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете…
пустая дорожная коляска; ее легкий ход, удобное устройство и щегольской вид имели какой-то заграничный отпечаток.
Дальнейшая судьба
Умер, возвращаясь из Персии.
Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер.
Личность Печорина
Сказать, что Печорин — необычный человек — это ничего не сказать. В нем переплетаются ум, знание людей, предельная честность к себе и неумение найти цель в жизни и низкая нравственность. Из-за этих качеств он постоянно попадает в трагичные ситуации. Его дневник поражает искренностью оценки своих поступков и желаний.
Печорин о себе
Сам Печорин отзывается о себе как о несчастном человеке, который не может уйти от скуки.
у меня несчастный характер; воспитание ли меня сделало таким, бог ли так меня создал, не знаю; знаю только то, что если я причиною несчастия других, то и сам не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение – только дело в том, что это так. В первой моей молодости, с той минуты, когда я вышел из опеки родных, я стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги, и разумеется, удовольствия эти мне опротивели. Потом пустился я в большой свет, и скоро общество мне также надоело; влюблялся в светских красавиц и был любим, – но их любовь только раздражала мое воображение и самолюбие, а сердце осталось пусто… Я стал читать, учиться – науки также надоели; я видел, что ни слава, ни счастье от них не зависят нисколько, потому что самые счастливые люди – невежды, а слава – удача, и чтоб добиться ее, надо только быть ловким. Тогда мне стало скучно… Вскоре перевели меня на Кавказ: это самое счастливое время моей жизни. Я надеялся, что скука не живет под чеченскими пулями – напрасно: через месяц я так привык к их жужжанию и к близости смерти, что, право, обращал больше внимание на комаров, – и мне стало скучнее прежнего, потому что я потерял почти последнюю надежду. Когда я увидел Бэлу в своем доме, когда в первый раз, держа ее на коленях, целовал ее черные локоны, я, глупец, подумал, что она ангел, посланный мне сострадательной судьбою… Я опять ошибся: любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни; невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой. Если вы хотите, я ее еще люблю, я ей благодарен за несколько минут довольно сладких, я за нее отдам жизнь, – только мне с нею скучно… Глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я также очень достоин сожаления, может быть больше, нежели она: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне осталось одно средство: путешествовать. Как только будет можно, отправлюсь – только не в Европу, избави боже! – поеду в Америку, в Аравию, в Индию, – авось где-нибудь умру на дороге! По крайней мере я уверен, что это последнее утешение не скоро истощится, с помощью бурь и дурных дорог».
О своем воспитании
Печорин винит своем поведении неправильное воспитание в детстве, непризнание его истинных добродетельных начал.
Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, – тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Многим все вообще эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение: если моя выходка вам кажется смешна – пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало.
О страсти и удовольствии
Печорин часто философствует, в частности, о мотивах поступков, страстях и истинных ценностях.
А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет! Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы. Сам я больше неспособен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное как жажда власти, а первое мое удовольствие – подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха – не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, – не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что такое счастие? Насыщенная гордость. Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив; если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники любви. Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи – создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара. Страсти не что иное, как идеи при первом своем развитии: они принадлежность юности сердца, и глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться: многие спокойные реки начинаются шумными водопадами, а ни одна не скачет и не пенится до самого моря. Но это спокойствие часто признак великой, хотя скрытой силы; полнота и глубина чувств и мыслей не допускает бешеных порывов; душа, страдая и наслаждаясь, дает во всем себе строгий отчет и убеждается в том, что так должно; она знает, что без гроз постоянный зной солнца ее иссушит; она проникается своей собственной жизнью, – лелеет и наказывает себя, как любимого ребенка. Только в этом высшем состоянии самопознания человек может оценить правосудие божие.
О роковом предназначении
Печорин знает, что приносит людям несчастья. Даже считает себя палачом:
Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные… Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений – лучший свет жизни. И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления… Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их радости и страданья – и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом в изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и шипучие вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче; но только проснулся – мечта исчезает… остается удвоенный голод и отчаяние!
Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!
О женщинах
Не обходит нелестной стороной Печорин и женщин, их логику и чувства. Становится ясно, что женщин с сильным характером он сторонится в угоду своим слабостям, ведь такие не способны простить ему равнодушие и душевную скупость, понять и полюбить его.
Как быть? у меня есть предчувствие… Знакомясь с женщиной, я всегда безошибочно отгадывал, будет ли она меня любить или нет….
Чего женщина не сделает, чтоб огорчить соперницу! Я помню, одна меня полюбила за то, что я любил другую. Нет ничего парадоксальнее женского ума; женщин трудно убедить в чем-нибудь, надо их довести до того, чтоб они убедили себя сами; порядок доказательств, которыми они уничтожают свои предупреждения, очень оригинален; чтоб выучиться их диалектике, надо опрокинуть в уме своем все школьные правила логики.
Надо признаться, что я точно не люблю женщин с характером: их ли это дело. Правда, теперь вспомнил: один раз, один только раз я любил женщину с твердой волей, которую никогда не мог победить… Мы расстались врагами, — и то, может быть, если б я ее встретил пятью годами позже, мы расстались бы иначе…
О страхе жениться
О врагах
Врагов Печорин не боится и даже радуется, когда они есть.
Очень рад; я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов, – вот что я называю жизнью.
о дружбе
По признанию самого Печорина, дружить он не может:
я к дружбе неспособен: из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается; рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае – труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать; да притом у меня есть лакеи и деньги!
О неполноценных людях
Плохо Печорин отзывается об инвалидах, видя в них неполноценность души.
Но что делать? я часто склонен к предубеждениям… Признаюсь, я имею сильное предубеждение против всех слепых, кривых, глухих, немых, безногих, безруких, горбатых и проч. Я замечал, что всегда есть какое-то странное отношение между наружностью человека и его душою: как будто с потерею члена душа теряет какое-нибудь чувство.
О фатализме
Сложно точно сказать, верит ли Печорин в судьбу. Скорее всего не верит и даже спорил об этом с Вуличем. Однако, в тот же вечер решил сам испытать судьбу и чуть не погиб. Печорин азартен и готов проститься с жизнью, он проверяет себя на прочность. Его решимость и непоколебимость даже перед лицом смертельной опасности поражают.
Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума не мешает решительности характера – напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится – а смерти не минуешь!
После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом? Но кто знает наверное, убежден ли он в чем или нет. и как часто мы принимаем за убеждение обман чувств или промах рассудка.
В эту минуту у меня в голове промелькнула странная мысль: подобно Вуличу, я вздумал испытать судьбу.
Выстрел раздался у меня над самым ухом, пуля сорвала эполет
О смерти
Печорин не боится смерти. По словам героя, все возможное в этой жизни он уже видел и испытывал в мечтах и грезах, а теперь скитается бесцельно, потратив на фантазии самые лучшие качества своей души.
Что ж? умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я – как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова… прощайте.
И, может быть, я завтра умру. и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле… Одни скажут: он был добрый малый, другие – мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь – из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!
У Печорина страсть к быстрой езде
Несмотря на все внутренние противоречия и странности характера, Печорин способен по-настоящему наслаждаться природой и силой стихии, он, как и М.Ю. Лермонтов влюблен в горные пейзажи и ищет в них спасения от своего беспокойного ума
Возвратясь домой, я сел верхом и поскакал в степь; я люблю скакать на горячей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль, стараясь уловить туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся все яснее и яснее. Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума. Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде кудрявых гор, озаренных южным солнцем, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающего с утеса на утес.
Статьи в тему:
Пожалуйста, поддержите этот проект, расказав о нем друзьям:
Как Лермонтов относится к Печорину
Михаил Юрьевич Лермонтов — один из известнейших русских поэтов 19 века, творчество которого оказало огромное влияние не только на современников писателя, но и на развитие отечественной литературы в целом. Михаил Юрьевич с поражающей точностью рисует портреты своих героев, наделяя их такими чертами, которые делают их практически живыми настоящими людьми, а не просто книжными персонажами.
Главным героем романа «Герой нашего времени» является Григорий Печорин, чей образ продолжил линию портретов «лишних людей», к которым принадлежит и пушкинский «Евгений Онегин«.
В своем психологическом романе М.Ю. Лермонтов занимает в первую очередь позицию наблюдателя, посредника между читателем и историей героя, опубликованной в виде личного дневника Печорина. О своем отношении к Григорию Михаил Юрьевич практически ничего не говорит. Складывается впечатление, что он делает это намеренно, предоставляя читателю возможность самостоятельно дать оценку герою, проанализировать данное литературное произведение исходя из его содержания, без опоры на авторское мнение и без указаний:
«…Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина? – Мой ответ – заглавие этой книги. «Да это злая ирония!» – скажут они. – Не знаю…»
Если в самом повествовании писатель воздерживается от выражения своего мнения, то в предисловиях все-таки высказывается и о романе в целом, и о Печорине, но не сообщает никаких дополнительных важных фактов. Григория он считает человеком неоднозначным, искренним и обладающим зрелым умом. Дневник Печорина — не исповедь, а самоанализ, наблюдение, через такую призму Лермонтову удалось мастерски составить портрет окружающей действительности, в которой оказывается как он сам, так и его герой:
«История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она – следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление…»
Для Лермонтова публикация дневников Печорина — не призыв к осуждению и высмеиванию таких людей, как Григорий, а попытка объяснить читателю что же творится в душе у его героя, чем он руководствуется, что повлияло на него и сделало таким:
«…Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем…»
Можно сказать, что отношение автора к своему герою больше похоже на отношение одного живого человека к другому. В отношениях всегда присутствует некая недосказанность и неоднозначность, человеческая натура изменчива и порой непредсказуема, а значит и выстроить отношение к кому-либо и закрепить без изменений — практически непосильная задача. В образе Печорина Михаил Юрьевич отразил проблемы целого поколения, создал героя настолько глубокого, что и по сей день вызывает споры и побуждает к тщательному анализу.
Статьи в тему:
Пожалуйста, поддержите этот проект, расказав о нем друзьям:
Отношение Лермонтова к Печорину в романе «Герой нашего времени» (авторское отношение)
 |
| Григорий Печорин. Художник П. Павлинов |
Авторское отношение к Печорину является одной из важных тем в романе «Герой нашего времени» Лермонтова.
Ниже представлен анализ отношения Лермонтова к Печорину в романе «Герой нашего времени»: авторское отношение к герою.
Смотрите: Все материалы по «Герою нашего времени»
Отношение Лермонтова к Печорину в романе «Герой нашего времени»
В романе «Герой нашего времени» Лермонтов высказывает свое авторское отношение к Григорию Печорину в нескольких эпизодах (два «Предисловия» и др.).
«. Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии. «
«. автор этой книги Ему просто было весело рисовать современного человека, каким он его понимает и, к его и вашему несчастью, слишком часто встречал. «
«. я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина; хотя, по рассказу штабс‑капитана, я составил себе о нем не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными. «
«. Теперь я должен несколько объяснить причины, побудившие меня предать публике сердечные тайны человека, которого я никогда не знал. Добро бы я был еще его другом: коварная нескромность истинного друга понятна каждому; но я видел его только раз в моей жизни на большой дороге. «
Авторское отношение к Печорину наиболее детально отражено в «Предисловии» к «Журналу Печорина». Здесь автор называет Печорина человеком «зрелого ума»:
«. Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она – следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо имеет уже недостаток, что он читал ее своим друзьям. «
«. одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. «
«. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем. «
«. Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина? – Мой ответ – заглавие этой книги. «Да это злая ирония!» – скажут они. – Не знаю. «
Это был анализ отношения Лермонтова к Печорину в романе «Герой нашего времени»: авторское отношение к герою
Удодов Б. Т.: Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»
Глава шестая. Автор, повествователь и герой
Глава шестая
АВТОР, ПОВЕСТВОВАТЕЛЬ
И ГЕРОЙ
«объективированности» во многом близкого ему героя, отделяет его от себя прежде всего особыми структурно-композиционными средствами повествования. В «Герое нашего времени» нет единого всеведущего повествователя, как это было в раннем лермонтовском романе «Вадим». Нет в нем и «сквозного», но ограниченно осведомленного о своем герое автора-повествователя, наблюдающего его все время в основном извне, как это было во втором романе Лермонтова «Княгиня Лиговская», оставшемся, как и «Вадим», незаконченным.
«Герое нашего времени» автор как бы уходит «за кулисы» повествования, ставя между собой и героем своего рода посредников, которым и «передоверяет» повествовательные функции. В отличие от «Вадима» и «Княгини Лиговской», в которых повествование велось от одного лица, было, иначе говоря, односубъектным, в «Герое нашего времени» повествовательная структура усложняется, она становится многосубъектной. В качестве субъектов повествования в нем выступают по меньшей мере три персонифицированных рассказчика: странствующий офицер, по-видимому, сосланный на Кавказ и ведущий там свои путевые записи («Бэла», «Максим Максимыч», «Предисловие» к «Журналу Печорина»), затем один из персонажей романа — штабс-капитан Максим Максимыч, рассказывающий историю с похищением Печориным Бэлы («Бэла»), и, наконец, главный герой романа — Печорин («Журнал Печорина»).
Благодаря такой организации повествовательной структуры герой романа не предстает перед читателем в прямой авторской подаче, а подается как бы сквозь призму самых различных восприятий, освещается с разных точек зрения — пространственных, временных, социально-нравственных и мировоззренческих. Вначале мы узнаем о нем из уст Максима Максимыча, проведшего немало времени вместе с Печориным, но так и не разобравшегося в «странностях» своего аристократического сослуживца, человека слишком далекого от него социального круга.
Потом о своей случайной встрече с героем рассказывает офицер-повествователь, который к впечатлениям о Печорине, вынесенным из рассказа Максима Максимыча, добавляет личные наблюдения над его внешностью и поведением при встрече со своим старым приятелем-сослуживцем. Повествователь способен глубже понять Печорина, потому что он ближе к нему по своему интеллектуально-культурному уровню, чем Максим Максимыч, однако судить о нем он может только на основании услышанного от доброго, но ограниченного Максима Максимыча и своих наблюдений за ним во время мимолетной встречи. Впоследствии, ознакомившись с попавшим в его руки дневником и записками Печорина, повествователь еще раз выскажет свое мнение о герое, но и оно не является ни исчерпывающим, ни однозначным. «Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина? — спрашивает повествователь в «Предисловии» к «Журналу» героя. — Мой ответ — заглавие этой книги. — «Да это злая ирония!» — скажут они. — Не знаю».
«исповедь» Печорина, многое объясняя в его поведении, жизненных позициях и устремлениях, ставит немало и новых вопросов. Причем к «полилогу» голосов, мнений о герое романа (повествователя, рассказчика-персонажа, самого героя) добавляются голоса и других персонажей.
Непосредственный же авторский голос звучит лишь в предисловии к роману, появившемся лишь во втором его издании. Но ведь предисловие к роману — это нечто «внеположное» роману, уже не собственно его текст, а всего лишь авторский комментарий к нему. И тем не менее отношение автора к изображаемому, его позиция и оценки представлены и в самом романе. Только свое выражение они получают не в прямой форме, как, к примеру, у автора-повествователя, держащего нить повествования в своих руках, а иным способом, и прежде всего в хоре голосов повествователя и персонифицированных рассказчиков, во взаимодействии их разветвленной системы со всей образно-смысловой, композиционно-сюжетной и стилевой структурой романа.
характерный для творчества Лермонтова, особенно для его драматургии и прозы. Система персонажей, являющихся более или менее близкими «двойниками» главного героя, имеет у Лермонтова своим назначением раскрытие, во-первых, сложности, противоречивой двойственности сознания героя; во-вторых, противоположных, подчас взаимоисключающих подходов к решению какой-либо жизненной, особенно философской проблемы; наконец, в-третьих, авторского отношения к герою и окружающим его персонажам. Здесь надо еще заметить, что принцип двойничества в построении системы образов выходит за рамки лермонтовской поэтики, поскольку он характерен для произведений с полифонической основой, в частности для полифонических романов Достоевского, что лишний раз говорит о Лермонтове как одном из его предшественников.
Говоря об использовании Лермонтовым принципа двойничества еще до создания «Героя нашего времени», остановимся кратко на одном показательном в этом плане примере — на драме «Маскарад». Ее главный герой окружен целым «созвездием» двойников, среди которых особенно выделяются образы Казарина и Неизвестного. Они заслуживают внимания еще и потому, что каждый из них представляет особую разновидность двойниковых образов, которые характерны и для «Героя нашего времени». Казарин — это тип частичного двойника Арбенина, воспроизводящего одну его сторону, но доведенную в своем развитии до предела. Он не просто игрок в карты, шулер, каких в ту мрачную последекабрьскую эпоху было немало. Как и Арбенин, он игрок-философ. Все социальные и нравственные отношения для него так же относительны, как и правила карточной игры. «Что ни толкуй Вольтер или Декарт, — заявляет он, — Мир для меня — колода карт, Жизнь — банк, рок мечет, я играю. И правила игры я к людям применяю». Если Арбенин мучительно колеблется между верой и безверием в людей, в жизнь, то Казарин — последовательный скептик и циник, бесповоротно убежденный в том, что «в мире все условно». Казарин — тень, отбрасываемая Арбениным, темное начало его сознания. Порой в этом они настолько сближаются, что Казарин (подобно Черту, который приходит к Ивану Карамазову) мог сказать Арбенину: «Я с тобой одной философии», на что Арбенин, в свою очередь, был бы вправе ответить словами Ивана: «Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны. » Казарин оттеняет в Арбенине другую сторону его сознания и личности: устремленность к высоким человеческим идеалам, его бескомпромиссное бунтарство не только против «света», но и против всего бесчеловечного общества.
«частица» многосложного демонического характера главного героя «Маскарада». С одной стороны, Шприх — характернейшее явление сословно-иерархического общества с его сервилизмом — раболепным прислужничеством и приспособленчеством. Тут Шприх — полная противоположность Арбенину. Но в Шприхе есть качества, связывающие его не только с циником и дельцом Казариным, но и с Арбениным, с имеющим в его душе место «бесовским» началом. Отвечая на расспросы Шприха об Арбенине, Казарин дает по-своему глубокий, хотя и односторонний портрет бывшего сотоварища по игре: «Женился и богат, стал человек солидный: Глядит ягненком, — а право, тот же зверь. Пусть ангелом и притворится, Да черт-то все в душе сидит». И тут же Казарин неожиданно сближает Шприха с Арбениным: «И ты, мой друг. хоть перед ним ребенок, А и в тебе сидит чертенок».
Противопоставляя частичным социальным ролям свою целостную личность, Арбенин вступает в непримиримый конфликт с иерархическим обществом, где «каждый сверчок знает свой шесток». Шприх далек от подобного бунтарства против социальных основ. Относительную свободу своей личности он ищет не в вызове обществу, но в многообразии сменяемых масок. По свидетельству Казарина, Шприх «с безбожником — безбожник, С святошей — езуит, меж нами — злой картежник, А с честными людьми — пречестный человек». Способность Шприха, как оборотня, принимать требуемый облик обеспечивает ему возможность быть в любой среде «своим» и «нужным», в отличие от «странного» в этом обществе Арбенина, становящегося все более «лишним» в нем.
Образ Неизвестного представляет собою уже не «частичного» двойника Арбенина. Это тип «двойника-антипода». Человек недюжинной силы воли, Неизвестный последователен как в ненависти, так и в мести. На протяжении всей пьесы он возникает рядом с Арбениным то как таинственная маска, безмолвно, но неотступно наблюдающая за ним, то как зловещий прорицатель его бед. И только в финале пьесы Неизвестный сбрасывает маску, мистический туман вокруг него рассеивается, он напоминает Арбенину историю их давнего знакомства, когда он был молод, богат и беззаботно счастлив. И это «счастие невежды» разрушил Евгений, встретившись с ним за игорным столом. Вся жизнь Неизвестного сосредоточилась на одном — на личной мести Арбенину. Арбенин же, мстя Звездичу, баронессе Штраль, наконец, убивая Нину, мстит в их лице всему обществу. Но в романтическом типе Неизвестного есть и своя масштабность. В нем сосуществуют и образ человека, посвятившего жизнь личной мести; и образ-символ, олицетворяющий «карающую десницу» света, стоящего на страже своей незыблемости; и символ судьбы — загадочных и могущественных сил общества, неподвластных даже такой титанической личности, как Арбенин; это, наконец, символ внутреннего нравственного возмездия, которое трагически переживает главный герой, вступивший на путь индивидуалистического бунтарства.
не могло получить своего непосредственного выражения в авторских комментариях и оценках. В романе «Герой нашего времени» автор тоже отсутствует на авансцене повествования, находясь, как было сказано, где-то за его «кулисами». В этих условиях принцип двойничества при изображении героя в системе других образов-характеров приобретал особую значимость, тем более что это обусловливалось и задачами формировавшегося нового полифонического романа, «диалогического» сталкивания правды героя с правдами других персонажей, многообразной действительности.
«двойников» Печорина, как Грушницкий, Вернер, Вулич. Здесь следует подчеркнуть, что они представляют собою упомянутые выше разные типы двойников главного героя. Если Вернер, Вулич — частичные двойники Печорина, то Грушницкий — его двойник-антипод. Все, что Печориным глубоко пережито, выстрадано и тщательно скрывается от посторонних, Грушницким заимствуется как атрибут распространяющейся моды: на трагический разлад с окружающим миром, разочарование, непонятость, одиночество, безверие. Во все это он «рядится» как в эффектную «трагическую мантию», которая, однако, не имеет ничего общего с его внутренней человеческой сущностью, ибо в нем преобладает тщеславие и мелкое самолюбие, ограниченность и полное отсутствие индивидуальной самобытности. Характерна в нем и такая черта, на первый взгляд, сближающая его с Печориным, на самом же деле, как и во всем остальном, превращающая в его антипода, — это его показной демократизм. Если для Печорина характерен глубокий, внутренний демократизм отношения к любому человеку как человеку, независимо от его происхождения, положения, рангов и пр., то для Грушницкого это опять-таки дань моде. «Оттого-то он так гордо носит свою толстую солдатскую шинель», в которой тем более его могли принять за разжалованного в солдаты. «Я его понял, — говорит Печорин, — и он за это меня не любит, хотя мы наружно в самых дружеских отношениях. Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнемся на узкой дороге, и одному из нас не сдобровать».
С одной стороны, Грушницкий — реальный и весьма распространенный жизненный тип, с другой же — это до предела (по терминологии М. Бахтина) «овнешненный» двойник Печорина. Чем больше между ними внешнего сходства, тем разительнее их внутренняя полярность. Если Печорин — лицо, то Грушницкий — личина. Именно поэтому так непримиримо относится Печорин к Грушницкому. Он мог бы назвать Грушницкого своей «обезьяной» (так у Достоевского главный герой «Бесов» Ставрогин говорит о своем двойнике Петре Верховенском).
Сопряжение жизненных позиций Печорина и Грушницкого, взаимоисключающих и неразрывно взаимосвязанных, приводит к возникновению между ними, помимо «внешнего», «открытого» диалога, который сопровождает их отношения, диалога «скрытого», «внутреннего», который характерен для полифонических форм отображения жизни. Примером непосредственно выраженного диалога между ними может служить обмен репликами у колодца с минеральной водой в присутствии дам. «Грушницкий успел принять драматическую позу с помощью костыля и громко отвечал мне по-французски: «Мой милый, я ненавижу людей, чтобы не презирать их, иначе жизнь стала бы слишком отвратительным фарсом». Хорошенькая княжна обернулась и подарила оратора долгим любопытным взором». Печорин не преминул при первом же представившемся тут случае иронически пародировать фразу, как бы отвечая на бессознательную пародию Грушницкого пародией сознательной: «Мой милый, — отвечал я ему, стараясь подделаться под его тон: — я презираю женщин, чтобы их не любить, иначе жизнь стала бы слишком смешной мелодрамой».
А вот пример непрямого, заочного диалога между Печориным и Грушницким, связанных между собою как полярные проявления натур обоих персонажей и в то же время внешнего и внутреннего в самом Печорине. Приехав в Пятигорск, размышляя о местном «водяном обществе», герой говорит о «хозяйках вод» — о «женах местных властей», отмечая, что они «менее обращают внимания на мундир», ибо «привыкли на Кавказе встречать под нумерованной пуговицей пылкое сердце и под белой фуражкой образованный ум». Печорин имеет в виду прежде всего «истинно порядочных людей», в том числе переведенных в разное время на Кавказ разжалованных в солдаты декабристов. А через некоторое время, неожиданно встретив на водах Грушницкого, с которым он познакомился в действующем отряде, Печорин слышит от него «свою» фразу, но уже лишенную ее истинного смысла, поскольку Грушницкий уже приспосабливает ее, как очередную «мантию», к себе: «Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью?» Примеров такого «скрытого» диалога можно приводить много.
«частичный» двойник Печорина, оттеняет и подчеркивает «одну половину» личности Печорина, но далеко не худшую, хотя это и не значит «стерильно» положительную. Они родственны прежде всего как «странные люди», недаром, рисуя портрет Вернера, Печорин замечает, что «неровности его черепа. поразили бы френолога странным сплетением противоположных наклонностей». Вернер — «скептик и материалист, как все почти медики», и этим он тоже «дублирует» и даже несколько, может быть, «педалирует» особенности мироотношения Печорина. Что он скептик, это несомненно. Более осторожно следует решать вопрос, материалист ли он. Хотя и тут Грушницкий, вступая в «заочный» диалог (точнее сказать, «полилог»), свидетельствует, как всегда, правда, примитивизируя суть: «Ты во всем видишь худую сторону. матерьялист!» Вернер склонен несколько кокетничать свойственным ему духом «отрицанья и сомненья», что не ускользает от внимательного глаза Печорина: «Молодежь прозвала его Мефистофелем; он показывал, будто сердился за это прозвание, но в самом деле оно льстило его самолюбию». Кстати, эта черта повторяется и в самом Печорине, когда он пишет в своем дневнике: «Есть минуты, когда я понимаю Вампира. » У того и другого сквозь рассудочные построения то и дело пробиваются противоречащие им живые человеческие чувства и побуждения, которые много определяют в них как в личностях, в их отношении к людям и к жизни.
В случае с Вернером одинаково важно видеть не только его сходство, но и отличие от Печорина. О главном из них — действенности печоринской натуры и личности и более пассивно-созерцательном отношении Вернера к жизни говорилось в главе пятой. Надо добавить к этому и несравненно бо́льшую твердость Печорина в практическом следовании за своими «идеями», не устрашаясь никаких последствий, беря полную ответственность за них на себя. Это о Вернере думал Печорин во время прощания с ним после убийства на дуэли Грушницкого: «Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, — а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тяжесть ответственности. Все они таковы, даже самые добрые, самые умные. »
«Фаталисте» при анализе системы образов в романе. Есть смысл остановиться на рассмотрении скрытого диалога Печорина еще с одним из его частичных двойников — на этот раз из среды, не столь близкой ему по основному опыту его жизни. Это Казбич, «разбойник», по определению Максима Максимыча. Сопоставление, по первому впечатлению, несколько неожиданное. Но только по первому. Недаром же в русской критике не раз высказывалось мнение об особой «разбойничьей» стихии, живущей в натуре Печорина. Об этом писал в свое время Ап. Григорьев, это же утверждал стоявший совершенно на иных общественно-исторических и эстетических позициях Н. В. Шелгунов. В статье «Русские идеалы, герои и типы» (1868) он писал: «Печорина не запугаешь ничем, его не остановишь никакими препятствиями. Несмотря на свой женоподобный вид, на аристократические манеры, на наружную цивилизацию, Печорин чистый дикарь, в котором ходит стихийная, не сознающая себя сила, как в каком-нибудь Илье Муромце или в Стеньке Разине» (Дело. — 1968. — № 7. — С. 109).
Рассмотренные выше «диалогизированные» отношения между Печориным и Казбичем, включенные в «большой диалог» лермонтовского романа, не только сопоставляют героев, но и противопоставляют их — это тоже одно из необходимых качеств полифонически понимаемой диалогичности. Для «естественного человека» и «азиата» Казбича в рассмотренных эпизодах главная ценность — лошадь, его любимец Карагёз, в отместку за похищение которого он похищает, а затем убивает Бэлу (вспомним слова из «старинной песни» Казбича: «Золото купит четыре жены, Конь же лихой не имеет цены»). Предмет страсти, любви у Печорина в сопоставляемых отрывках — женщина, человек. По сути, к моменту похищения Бэлы Казбичем Печорин ее уже не любил («я за нее жизнь отдам, но мне с ней скучно. »), тем не менее ограждал ее достоинство от посягательства хищного и мстительного человека, каким был Казбич. И Вера в повествуемом эпизоде ему дорога не столько как страстно любимая женщина (пик страсти давно уже, видно, миновал), сколько как единственно близкий ему на свете человек.
Есть и еще один «частичный» двойник Печорина, изображенный в новелле «Тамань», — это загадочно-таинственный Янко. Печорин с ним непосредственно не сталкивается, они не перемолвились по ходу повествования и словом, тем не менее между ними существует подспудная, но определенно выраженная диалогическая связь. Они явно «перекликаются» некоторыми существенными сторонами своих характеров. Живущее в Печорине потенциально героическое начало получает в Янко свое реальное и вместе с тем романтизированное по способу изображения воплощение. Это бесстрашный удалец, отважный контрабандист, который, по словам слепого мальчика, «не боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей». В буре он видит не помеху своим смелым до дерзости «разбойничьим» действиям, а союзницу. «Янко не боится бури», — говорит тот же слепой. Все это не только понятно, но и близко Печорину, постоянно ищущему «жизненных бурь» и опасностей, преодолений и борьбы. Не случайно перед этим Печорин говорит: «Передо мной тянулось ночною бурею взволнованное море, однообразный шум его, подобный ропоту засыпающего города, напомнил мне старые годы. »
В повести «Княжна Мери», в самом финале ее, неожиданно возникают как бы ответные «реплики» на все эти образы и картины, связанные с отважным матросом-контрабандистом, но выражающие уже подспудные свойства характера главного героя. Размышляя о соблазнах мирной жизненной пристани, Печорин произносит свой знаменитый монолог, где уподобляет себя матросу с разбойничьего брига, душа которого «сжилась с бурями и битвами». Выброшенный на берег, «он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце, он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль, не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани. »
на них останавливаться, указав на несколько, наиболее характерных. Романтическая жажда бурь, опасностей, преодолений в Янко уживается с узким своекорыстием его устремлений и интересов, прозаической расчетливостью. Отдавая перед отъездом «наказ» слепому мальчику, он, упомянув, видимо, своего «хозяина», просит передать: «Дела пошли худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать работу в другом месте, и ему такого уж удальца не найти. Да скажи, кабы он получше платил за труды, так и Янко бы его не покинул. » Больше того, в сцене прощания с мальчиком он проявляет и скаредность, бросая ему мелкую монету, и черствость душевную не только по отношению к слепому, но и к старухе («скажи, что, дескать, пора умирать, зажилась, надо знать и честь»).
«Преступлении и наказании» частичными (по нашему определению) двойниками Раскольникова являются Свидригайлов, Лужин. В качестве же парного по отношению к нему выступает образ Сони, который не только для героя, но и для автора знаменует принципиально иную жизненную позицию при решении проблем, так мучающих Раскольникова. В «Братьях Карамазовых» в качестве двойников Ивана выступают Смердяков, Черт, в качестве парных образов — Зосима, Алеша. По сравнению с двойниками главный герой всегда стоит неизмеримо ближе к автору, хотя и не тождествен ему (что далеко не всегда учитывается). В случае с парными образами соотношение иное — они оба близки автору, хотя и ни один из них не выражает полностью искомую автором правду. Они находятся в своеобразном соотношении, одновременно и взаимоисключая, и взаимодополняя друг друга, как порознь существующие реальные полюсы еще не найденного автором, а возможно, еще и не существующего в жизни единого целого.
«потесниться» главного героя, образуя вместе с тем идейно-смысловой центр полифонического романа. В этом аспекте образ Максима Максимыча и является парным по отношению к образу Печорина. Уже в конце первой повести «Бэла», играющей во многом экспозиционную роль, повествователь обещает рассказать о новой встрече с Максимом Максимычем, как бы подчеркивая этим его отнюдь не «служебную» роль в дальнейшем повествовании: «Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это целая история». Правда, в центре этой «истории» будет не Максим Максимыч, а Печорин. Однако недаром только Максим Максимыч будет единственным «сквозным» спутником героя в романе, в чем-то существенном восполняя «героя времени», в чем-то ему противостоя, хотя при этом во многом ему и уступая.
— отталкивания проявляется, в частности, в том, что, как и в случае с Печориным, в образе штабс-капитана порой начинает просвечивать «лирический герой» автора. Мотивы одиночества, страстного желания найти в мире «душу родную» входят органически в образ старого служаки Максима Максимыча (ср. лермонтовское «Завещание»): «Надо вам сказать, — признается штабс-капитан, — что у меня нет семейства; от отца и матери я лет 12 уже не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, — так теперь уже, знаете, и не к лицу. » Тем сильнее привязывается он к Бэле. И тем горше ему вспоминать, что «она перед смертью ни разу не вспомнила» о нем. Безысходное одиночество еще больше подчеркивается его деланно-равнодушным заключением: «И вправду молвить: что же я такое, чтобы меня вспоминать перед смертью?» Жизнь безжалостно отнимает у Максима Максимыча последние радости, делая его все более одиноким. Растерянный, подавленный, раздосадованный холодной встречей, он говорит о своей дружбе с Печориным, воспоминания о которой ему были еще недавно так дороги: «Что я, разве друг его какой. или родственник? Правда, мы жили долго под одною кровлей. Да мало ли с кем я жил. »
И писатель рисует щемящий душу образ одинокого, всеми оставленного существа: «Давно уже не слышно было ни звона колокольчика, ни стука колес по кремнистой дороге, а бедный старик еще стоял на том же месте в глубокой задумчивости». Образ «кремнистой дороги» и одинокого человека ассоциируется с аналогичными образами и настроением лермонтовского лирического героя (ср.: «Выхожу один я на дорогу, Сквозь туман кремнистый путь блестит. »). Лирико-романтическая подоснова, содержащаяся в глубине реалистического образа, прорывается на поверхность и в концовке новеллы «Максим Максимыч» в виде авторского лирического отступления, звучащего как стихотворение в прозе; «Грустно видеть, когда юноша теряет лучшие свои надежды и мечты, когда перед ним отдергивается розовый флер, сквозь который он смотрел на дела и чувства человеческие. Но чем их заменить в лета Максима Максимыча? Поневоле сердце очерствеет и душа закроется. »
«разоблачение» и «развенчание» в нем индивидуализма и эгоцентризма как основных свойств его личности, причем, как бы в извинение Печорина, признается, как в одном из учебников, что виновато в этом «общество, виноваты социальные условия, в которых воспитывался и жил герой». Все просто, понятно — и удивительно однозначно, что никак не вяжется с подлинной сложностью лермонтовского героя.
«многосоставной» природе его личности, требующей к себе не одностороннего, а целостного подхода. Важно заметить, что именно так подходил к оценке своего героя сам автор. И больше того: так подходил к себе, как это и бывает в полифоническом романе, сам герой. Печорин, словно предчувствуя те споры, которые породит его личность, как бы вступает в диалог и со своими будущими интерпретаторами, подчеркивая свою «амбивалентность». В знаменательную для него ночь перед дуэлью, стоя на пороге жизни и смерти, герой рассуждает: «И, может быть, я завтра умру. и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле. Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец. И то, и другое будет ложно».
Разумеется, героем-идеологом остается в романе Печорин, как, предположим, в «Преступлении и наказании», при всей важности образа Сони, центральным героем-идеологом является все же Раскольников. Поэтому и главный диалог-спор автор ведет в своем романе с Печориным. Отношение писателя к Печорину так же сложно и многогранно, как сложна и неоднозначна его личность. Оно несводимо ни к его апологетике, ни к его развенчанию, включая в себя как утверждающие, так и критические начала. Исследование человека ведут одновременно и автор, и его герой, который знает о себе все, вернее, почти все, что знает о нем автор. Но как раз этот небольшой «зазор» в их знании и служит главным основанием для возникновения между ними глубинного «большого диалога», отражающего поиск истины Лермонтовым и его современниками, передовым сознанием эпохи. Авторская позиция полностью не совпадает ни с одним из голосов романа, в том числе и с печоринским. Свое полное выражение она получает лишь в контексте художественного целого, во взаимодействии всей образной системы с разветвленной системой рассказчиков и повествователей.
В этом диалоге, как отмечалось, значительная роль отводится такому «посреднику», как повествователь, которого нельзя отождествлять с автором. Нельзя этого делать прежде всего потому, что странствующий офицер, повествующий о Максиме Максимыче и Печорине в своих путевых «записках», является таким же художественным образом, как образы главных и второстепенных персонажей. Реальный автор и повествователь живут в разных мирах — реальном и художественном. В реальном мире Лермонтов не встречался ни с Максимом Максимычем, ни с Печориным, живущими в иной художественно-эстетической реальности, в которой «существует» и повествователь. Но дело не только в этом различии «природы» автора и повествователя. Они, во многом сближаясь биографически, духовно, идеологически, — не во всем тождественны и в этом плане. Это несовпадение позиций используется в романе, в частности, и для усиления в нем полифонического эффекта — для обеспечения равноправного звучания голосов и правд двух основных парных-образов. Поскольку Печорин идеологически более близок автору, чем Максим Максимыч, повествователь берет на себя противоположную функцию — «сближения» с Максимом Максимычем, подчеркивания своей большей симпатии к добродушному штабс-капитану, такому простому и вместе с тем такому душевному и человечному во всех своих проявлениях.
«Бэлы», в которой повествователь, пообещав рассказать «целую историю», связанную с новой встречей со своим случайным попутчиком, обращается к читателю: «Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч — человек, достойный уважения. Если вы сознаетесь в этом, то я вполне буду вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ». Рассказ-то шел в основном о Печорине, который стоит на первом плане для автора, а повествователь выдвигает на этот план фигуру Максима Максимыча. Да и в следующей новелле, так и озаглавленной «Максим Максимыч», повествователь основное внимание и сочувствие уделяет штабс-капитану, лишь «попутно» характеризуя Печорина, на миг появившегося в гостинице, где повествователь с Максимом Максимычем коротали время в длительном ожидании «оказии», чтобы двинуться под ее прикрытием дальше. Право же, недаром Николай I, ознакомившись с «записками офицера», т. е. с «Бэлой» и «Максимом Максимычем», «надеялся и радовался», что Максим Максимыч «и будет героем наших дней».
Здесь нужно добавить, что в «записках офицера» Максим Максимыч не только выступает на первом плане как персонаж, он здесь еще разделяет с повествователем и функции рассказчика. Первоначальные сведения о Печорине читатель узнает именно от Максима Максимыча, правда, если можно так выразиться, подаваемые в «литературной обработке» повествователя. Благодаря такой подаче, преломленной через две воспринимающих «линзы», Печорин еще больше «отдаляется» и «отделяется» от автора. В то же время, показываемый с двух весьма различных точек зрения, Печорин уже здесь обретает известную стереоскопичность изображения. В «Журнале Печорина» повествователь, как и автор, совсем исчезает со сцены повествования, а Максим Максимыч, хотя и утрачивает функции рассказчика, фигурирует в нем эпизодически как персонаж, ставя в завершающем роман «Фаталисте» как бы последнюю точку в большом диалоге «за» и «против» предопределения в жизни человека и человечества.
Печорин совмещает в себе функции и героя, и повествователя, именно здесь раскрывается суть его как «внутреннего человека», ядра его личности, в противоречивом соотношении с «человеком внешним».
«запискам» противопоставлены «записки» самого героя. Они не просто дополняют первые, они вступают с ними в диалог. В «записках» Печорина после физической смерти героя, о которой читатель узнает из «Предисловия» офицера-повествователя к «Журналу Печорина», развертывается вторая, как бы «загробная» жизнь героя, жизнь его духа в его исканиях и борениях. Причем печоринские записки противостоят запискам странствующего офицера не только тем, что вносят существенные коррективы в представление о герое, сложившееся по его «делам», вскрывая их внутреннюю подоплеку, мотивы побуждения, их внутренний смысл. «Журнал Печорина» утверждает в противовес физически конечному, завершенному, совпадающему с собой человеку из записок офицера — человека незавершенного, духовного, непрестанно развивающегося как незавершенное человеческое сознание и самосознание. В конце романа Печорин в схватке с судьбой выходит победителем с витавшей над его головой смертью. Он устремлен вперед в жажде открытия смысла бытия, формулируя свое кредо: «. Я всегда иду смелее вперед, когда не знаю, что меня ожидает. »
«неслиянности и нераздельности». В новелле «Фаталист» это полифоническое многоголосие проявляется особенно ярко. Уже в самом начале в ней слышится разноголосый шум случайно собравшихся людей по задевшей всех проблеме. «Однажды, — начинает свой рассказ-воспоминание Печорин, — наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиделись у майора С *** очень долго; разговор против обыкновения был занимателен». И тут же из хора голосов выделяется главная тема: «Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит между нами, христианами, многих поклонников». Уже в этом голосе, в этом слове звучит спорящее с ним «противослово». Многие христиане принимают мусульманское поверье за истину. Многие, но не все, значит, есть и такие, которые его оспаривают. Слово здесь, как сказал бы М. Бахтин, выступает внутренне двуголосым, уже в нем скрыт зародыш диалога, в который сразу же, развивая его, вступает новый голос: «Все это вздор! — сказал кто-то: — где эти верные люди, видевшие список, на котором означен час нашей смерти. » В развертывающийся «полилог» включается все большее число голосов: «И если точно есть предопределение, то зачем же нам дана воля, рассудок? почему мы должны давать отчет в наших поступках. »
В развертывающееся многоголосие неожиданно вступает еще один голос, выделяющийся тем, что принадлежит уже не безымянному, а портретно выписанному лицу, человеку «необыкновенному» — поручику Вуличу. «Вы хотите доказательств?» — обращается он к присутствующим. Причем здесь подчеркивается даже тональность его голоса: он «был спокоен, хотя тоном ниже обыкновенного». И дальше поручик предлагает присутствующим продолжить их диалог-спор действием — «испытать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнию, или каждому из нас заранее назначена роковая минута. » Печорин принимает вызов и заключает с Вуличем пари, которое тот выигрывает. Но «большой диалог» о предопределении на этом не заканчивается. Он только все чаще уходит в «микродиалог», развертывающийся в душе героя. Начало этого «микродиалога» прозвучало еще в ответе Печорина на вопрос Вулича, верит ли он после его «эксперимента» в предопределение, на что Печорин отвечает: «Верю, только не понимаю теперь, отчего мне казалось, будто вы непременно должны нынче умереть. » У оставшегося наедине с собой Печорина этот микродиалог получает свое продолжение, к нему подключаются голоса незримых, но «слышимых» Печориным «людей премудрых». И герой продолжает: «Не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению или нет, но в этот вечер я ему твердо верил: доказательство было разительно, и я, несмотря на то, что посмеялся над нашими предками и их услужливой астрологией, попал невольно в их колею; но я остановил себя вовремя на этом опасном пути. »
«большой диалог» на этом не заканчивается. Придя домой, Печорин постарался уснуть — «но, очевидно, было написано на небесах, что в эту ночь я не высплюсь». Разбудившие Печорина офицеры рассказали ему об убийстве Вулича, «с примесью разных замечаний насчет странного предопределения, которое спасло его от неминуемой смерти за полчаса до смерти». В этих рассказах еще раз, уже посмертно, прозвучал диалог Вулича с судьбой в лице обезумевшего казака: «Кого ты, братец, ищешь? — Тебя! — отвечал казак, ударив его шашкой. » Получает здесь продолжение и диалог между Печориным и Вуличем, начатый при его жизни. Когда его, смертельно раненного, подняли два казака, «он был уже при последнем издыхании и сказал только два слова: «он прав!», имея в виду Печорина, и тот замечает как бы в ответ: «Я предсказал невольно бедному его судьбу».
За развертывающимся потом «внешним диалогом» между участниками «операции» по обезвреживанию казака-убийцы все время звучит подспудный диалог-спор о предопределении. Вот образец подобного «совмещения» диалогов:
«— Согрешил, брат Ефимыч, — сказал есаул: — так уж нечего делать, покорись.
— Не покорюсь, — отвечал казак.
— Побойся бога, ведь ты не чеченец окаянный, а честный христианин; ну уж коли грех твой тебя попутал, нечего делать: своей судьбы не минуешь.
— Не покорюсь! — закричал казак грозно, и слышно было, как щелкнул взведенный курок.
— Эй, тетка, — сказал есаул старухе: — поговори сыну: авось тебя послушает. Ведь это только бога гневить. »
«за» и «против» судьбы и предопределения вновь подключается голос Печорина: «Я вздумал испытать судьбу». А в конце новеллы к хору голосов на эту тему присоединяется голос Максима Максимыча: «Да-с! конечно-с! — это штука довольно мудреная. Да, жаль беднягу. Чорт же его дернул ночью с пьяным разговаривать. Впрочем, видно, уж так у него на роду было написано. » Кстати, этот действительно большой диалог выходит за пределы «Фаталиста», пронизывая весь роман. Так, еще в «Бэле» тот же Максим Максимыч говорил, имея в виду Печорина: «Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду написано, что с ними должны случиться разные необыкновенные вещи». А в «Княжне Мери» Печорин, иронически обыгрывая эту же тему, предсказывает судьбу Грушницкому в его отношениях с Мери, говоря, что в конце концов она выйдет замуж по желанию маменьки за другого, уверяя, «что небо не хотело соединить ее» с Грушницким.
«Фаталисте» эта центральная линия «большого диалога» романа получила весьма точное обозначение как столкновение мнений, голосов «pro» (за) и «contra» предопределения («каждый рассказывал разные необыкновенные случаи pro или contra»). По существу, так можно определить не только диалог-спор о свободе и необходимости, но и весь большой, т. е. полифонический диалог романа — на всех его образно-смысловых, структурно-повествовательных, композиционных и жанрово-стилевых уровнях, ибо роман Лермонтова «сплошь диалогичен». И в этом отношении «Герой нашего времени» стоит у истоков жанра полифонического романа Достоевского. Случайно или не случайно, но примечательно, что в «Братьях Карамазовых» книга пятая второй части романа, являющаяся его идейно-смысловым центром, так «по-лермонтовски» и названа: «Pro и contra». А в ней речь идет о вере и безверии, о свободе и необходимости, именно в ней такие ключевые главы романа, как «Бунт» и «Великий инквизитор», в которых большой диалог романа достигает наивысшего накала.
Внутренняя диалогичность лермонтовского романа как столкновение на всем его протяжении, на всех уровнях его художественной структуры неслиянных и нераздельных голосов, точек зрения, жизненных позиций представляет собою один из главных философско-эстетических принципов его зрелого творчества.
Такая, по сути, полифоническая диалогичность давала возможность, по Лермонтову, подключения к диалогу об истине читателя, который бы в результате этого «сам видел недостатки и преимущества обеих сторон». В «Герое нашего времени» Лермонтов в высшей степени развил свое умение видеть относительность и вместе с тем несомненность отдельных правд, извлекая из их столкновения-сопряжения высшую правду жизни. Отчасти к такой позиции приходит в романе и его герой-идеолог Печорин, поставивший себе за правило «ничего не отвергать решительно и ничему не вверяться слепо». Необходимость в подобном диалогическом подходе возникает особенно при рассмотрении «последних» вопросов человеческого бытия, вечных нравственно-философских проблем, которые в изобилии, как мы видели, представлены в лермонтовском романе. О подобии такого философско-полифонического мышления писал в год выхода в свет «Героя нашего времени» Белинский. Прослеживая сложный диалектический путь постижения истины развивающейся жизни, он фиксировал вначале его первый этап, когда противоборствующие позиции «борются между собою; ум уже не признает решительно ложного или решительно истинного ни одной из них и то переходит к той, то к этой, — как вдруг начинает замечать, что в каждой из них есть своя доля истины и своя доля лжи и что для искомой истины они обе. нуждаются друг в друге. что они ложны только в своей. односторонности, но что искомая истина заключается в их примирении, в которой они сливаются друг с другом и образуют новое и целое понятие» (V, 294), отражающее новый этап в развитии истины, которая всегда процесс.
«голосов» героя и автора в полифоническом романе надо понимать в том смысле, что ни у одного, ни у другого на поставленные вопросы нет готового ответа, что они его ищут в совместном диалоге. Тем не менее у автора всегда и в этом смысле есть по сравнению с героем «смысловой избыток», поскольку он, а не герой, выстраивает хор голосов и правд, из совокупности которых и вырастает перспектива дальнейших поисков развивающейся истины жизни. Правда, в одном случае, как замечалось, голос автора, растворенный в многоголосье лермонтовского романа, звучит непосредственно и как будто открыто — в «Предисловии» к роману. Но эти непосредственность и открытость тоже относительны. В первую очередь нужно отметить, что это все же не «чисто» авторский голос. К нему примешивается голос условного повествователя-офицера, тем самым придавая оттенок художественной условности и образу автора, вырисовывающемуся из «Предисловия». Дело в том, что в своем «Предисловии» к «Журналу Печорина» условный повествователь недвусмысленно свидетельствует о своей причастности к формулированию названия романа (которое всегда является важной частью поэтики произведения, будучи, наряду с эпиграфами, одним из «ключей» к его смысловому ядру). Высказывая читателям мнение о характере героя, повествователь в своем предварении «Журнала Печорина» заявляет: «Мой ответ — заглавие этой книги. — «Да это злая ирония!» — скажут они. — Не знаю».
И название романа, и предисловие к нему, таким образом, могут быть в равной мере приписаны как автору-повествователю, так и автору-творцу, т. е. Лермонтову. А эта двойственность уже не позволяет рассматривать предисловие как только авторский комментарий к роману, поскольку в нем есть «примес» и художественных функций, что, впрочем, не помешало автору дать ответ на критику первого издания его романа. Во всяком случае, при истолковании предисловия следует очень осторожно пользоваться имеющимися там определениями героя, не считать их «последним» о нем авторским мнением, которое, как мы старались показать, весьма неоднозначно и «растворено» во всей художественной ткани романа. В частности, очень распространен обычай характеризовать Печорина, опираясь на текст предисловия, как «портрет, составленный из пороков всего. поколения в полном их развитии», истолковывая эту характеристику излишне буквалистски.
Проникновению в подтекст предисловия, в его «междустрочия», как говорил Белинский, может способствовать обращение не только к роману в целом, но и к его сохранившейся рукописи. Она свидетельствует о напряженной работе над ней писателя. В ней около 40 поправок. Но мы остановимся на 1—2 отрывках, подвергшихся авторскому редактированию. В данном случае значительный интерес представляет первоначальное определение Лермонтовым литературно-общественной значимости образа Печорина. «Герой нашего времени», М. Г. мои, — точно портрет, но не одного человека; это тип: вы знаете, что такое тип? я вас поздравляю. — Вы мне опять скажете, что человек не может быть так дурен, — а я вам скажу, что вы все почти таковы; иные немного лучше, многие гораздо хуже». Здесь важно подчеркивание типичности Печорина, противоречивости его характера и вместе с тем превосходства над теми «многими», кто представлял осуждавшее его общество. С этой оценкой перекликаются гневные слова Белинского, писавшего о Печорине: «Эгоист. безнравственный человек!» — хором закричат. строгие моралисты. Ваша правда, господа; но вы-то из чего хлопочете? За что сердитесь. Вы предаете его анафеме не за пороки, — в вас их больше и в вас они чернее и позорнее, — но за ту смелую свободу, за ту желчную откровенность, с которой он говорит о них».
Важная авторская оценка не вошла в своем первоначальном виде в окончательную редакцию, видимо, по двум причинам: содержащейся в ней частичной «реабилитацией» героя она давала лишний повод к отождествлению его с автором; кроме того, она совпадала с оценкой Белинского, уже известной читателю из статьи критика о романе. Дальнейшая доработка шла в таком направлении. Вместо: «это тип. » стало: «это портрет нашего поколения, в полном развитии современных страстей и слабостей». И в данном варианте поэт не сводит еще сущность героя к порокам своего поколения, открыто расценивая его как образное отражение существенных черт поколения в целом, с его достоинствами и недостатками, «страстями и слабостями». Тем более важен этот вариант для уяснения истинного отношения автора к своему герою, включающего не только «развенчание», но и «утверждение».
против светского общества («. вы все почти таковы. многие гораздо хуже»). Отметая назойливое смешение автора с героем, Лермонтов несколько нарочито односторонне определил Печорина как «портрет, составленный из пороков всего нашего поколения», адресуя эту оценку любителям «нравоучения», имеющим «несчастную доверчивость. к буквальному значению слов».
Примечания
1 Бахтин — М., 1979. — С. 71, 72.
2 Русская критическая литература о произведениях М. Ю. Лермонтова. — М., 1887. — Ч. I. — С. 160, 171.
3 — М., 1972. — С. 394—395.
4 Григорьян «Герой нашего времени». — Л., 1975. — С. 253, 258.
5 Осьмаков Н. В. «Герой нашего времени» Лермонтова в историко-функциональном аспекте // Лермонтов и литература народов Советского Союза. — С. 80.
6 «Герой нашего времени» // Там же. — С. 104.
7 Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. — Л., 1979. — С. 415.
8 Лермонтов в воспоминаниях современников. — С. 49—50.
9 Кулешов В. И. Отечественные записки и литература 40-х годов XIX века. — М., 1959. — С. 44.
10 Григорьев — М., 1915. — С. 36.
11 В. И. Проблема героя и позиция автора в романе «Герой нашего времени» // Лермонтов и литература народов Советского Союза. — С. 125.
12 Жук «Герой нашего времени» и проза Герцена 1830—1840-х гг. // Филол. науки. — 1968. — № 6. — С. 68.
13 Максимов — М.; Л., 1964. — С. 132.
14 М. Ю. Лермонтов: Исследования и материалы. — Л., 1979. — С. 151. (Публикация Л. Н. Назаровой.)